В Петербурге заметно похолодало. На выходных местами было до -20, сегодня тоже морозно. 100-150 лет назад петербургские зимы были и того холоднее (иногда бывало и около -36), при этом в путеводителях тогда писали, что приезжать в город нужно именно зимой. Александр Бенуа описывал всё так: «В Петербурге зима была суровая и жуткая, но в Петербурге же люди научились, как нигде, обращать ее в нечто приятное и великолепное».
По просьбе «Бумаги» краевед Алексей Шишкин рассказывает о том, как с морозами справлялся дореволюционный Петербург.
Насколько холодными были зимы раньше
На рубеже XIX — ХХ веков в Петербурге зимой было ощутимо прохладнее. В январе температура падала до средней отметки в 7-8 градусов ниже нуля. По данным петербургской метеостанции, сегодня этот показатель на пару градусов выше, около минус пяти. Абсолютный рекорд за всю дореволюционную историю наблюдений — в -35,9 градуса — тоже был поставлен в тот период, 11 января 1883-го.
Несмотря на это, в обзоре городской жизни от петербургской управы за 1913 год утверждается: «столица обыкновенно пользуется очень мягкой зимой». А «Записки Академии наук» 1893 года фиксируют, что за предыдущие 138 лет наблюдений снег ни разу не сходил только зимой 1819-1820 годов.
Более того, дореволюционные путеводители рекомендовали приезжать в город именно в зимний период. Лето в столице бывало душным, пыльным и смрадным, в это время город строился, а все кто мог себе это позволить — уезжали по дачам или загородным имениям. Зима — другое дело. Это период деловой и светской активности, когда преимуществами столицы можно было насладиться в полной мере, встретившись со всеми знакомыми, полезными людьми; воспользоваться любыми услугами. А еще это разгар театрального и оперного сезона. «Мечтаю, если бог продлит век, жить по 3 месяца зимой в Петербурге, в меблированной квартире, а остальное время в своем клинском домишке», — писал, например, Петр Чайковский в одном из писем родным.
«Именно в зимнюю мертвящую пору петербуржцы предавались с особым рвением забаве и веселью. На зимние месяцы приходился петербургский „сезон“ — играли театры, давались балы, праздновались главные праздники — Рождество, Крещение, Масленица. В Петербурге зима была суровая и жуткая, но в Петербурге же люди научились, как нигде, обращать ее в нечто приятное и великолепное», — вспоминал Александр Бенуа.
При этом долгие годы власти не могли наладить уборку улиц от снега. Справиться с проблемой удалось только после 1866 года, когда новый обер-полицмейстер Петербурга Федор Трепов издал свежие инструкции для дворников и домовладельцев. В правление Трепова (1866-1879) и после снег в столице убирали даже слишком усердно.
Дровяные пираты, первые радиаторы и печи. Как грелись дома
Внутри зданий проблема холода решалась печами и батареями-радиаторами.
К 1910-м годам здания с центральным паровым отоплением уже не были редкостью, на весь город их было несколько сотен. Правда, подавали тепло не от центральных тепловых станций как сейчас, а от индивидуальных котельных в подвалах или во дворах. Каждая обслуживала максимум несколько соседних зданий, принадлежащих одному владельцу.
Подавляющее же большинство зданий по-прежнему отапливали печами. Встречались и курьезные гибриды. Например, пятиэтажные дома, в которых трубы центрального отопления проложены только до третьего этажа, то есть в самые дорогие арендные квартиры. Квартиры попроще продолжали топить печами. В качестве топлива для них использовали дрова, иногда уголь. Перед 1917-м из-за дефицита топлива петербургские энергетики начали эксперименты с эстонским горючим сланцем, но массово эту технологию стали использовать для отопления города уже после Второй мировой.
Дрова в Петербург привозили летом баржами, специальные грузчики разгружали их и развозили по заказчикам. В среднем одна печь за холодный сезон «съедала» две кубических сажени дров — порядка 19 кубических метров. Для дорогих доходных домов архитекторы предусматривали по печи на каждую комнату, для домов попроще — по одной для двух смежных. Так что домовладельцы были вынуждены отводить под хранилища дров или угля едва ли не всю площадь подвалов и дворов. Именно решению этой проблемы город обязан появлением так называемых «подвесных дворов» с подземными топливными бункерами.
Для бедных жителей дрова на зиму были настоящим сокровищем, так что летом их нередко крали еще до разгрузки. В книге «Из жизни Петербурга 1890-1910-х годов» мемуаристы Засосов и Пызин вспоминают: «Около разгружаемых лайб и барж сновали на лодчонках или бродили по набережной хищники разного рода: „пираты“, скободеры и пикальщики. „Пираты“ тащили что плохо лежит или поднимали со дна длинными клещами упавшие кирпичи и другой тонущий товар. Пикальщики ходили вдоль набережных с пикалкой и вылавливали плывшие дрова, доски и пр. Пикалка — это деревянная колобашка, на одном конце которой было кольцо с веревкой, на другом торчал гвоздь. Пикальщик нацеливался и бросал свою пикалку в полено и вытаскивал его. Так он заготовлял себе дрова на зиму. Пикаленьем развлекались и мальчишки более состоятельных родителей, но они не уносили добычу домой, а отдавали ее нуждающимся собратьям. Скободеры тайком вырывали из барж скобы, петли, барочные гвозди».
Зимняя протопка печей была занятием грязным и утомительным, в холодные дни их требовалось разжигать по нескольку раз в сутки (но спать все равно приходилось с нагретой на плите грелкой, под несколькими одеялами). Так что в состоятельных домах этим занималась прислуга. «Утром Василек или другой наш денщик, Кузьма, топили печи и всегда с грохотом кидали на пол вязанку березовых дров, от которых вкусно пахло морозом. И когда разгорались с треском дрова, гудело в печи, комнаты становились еще уютнее. В моей детской и в столовой печи были круглые, в других комнатах — белые, кафельные», — вспоминал Мстислав Добужинский. В учреждениях за температуру в помещениях отвечали специально нанятые истопники. Печи в парадных доходных домов топил швейцар или дворник.
К началу ХХ века появились и первые электрические радиаторы, которые можно было поставить у кровати или рабочего места, но позволить себе их могли только состоятельные горожане. Остальные могли добавить к стационарным очагам разве что переставные чугунные печки-буржуйки.
Сбитень to go, общественные костры и престижные шубы. Что делали на улице
На улице основным средством спасения от холода была, конечно, теплая одежда. Прежде всего — шубы из натурального меха. Их покупка была целым событием. Например, Анна Достоевская, жена и постоянная помощница писателя, в своих мемуарах целую главу посвящает пошиву шубы в Петербурге в 1877 году, ее последующей краже и безуспешным розыскам.
«Вернувшись в Россию, я по зимам продолжала носить то полудлинное пальто из серого барашка, в котором ходила в Дрездене. Феодор Михайлович приходил в ужас, видя меня столь легко одетою, и предсказывал мне жестокую простуду со всеми ее последствиями. Конечно, пальто не годилось для декабрьских и январских морозов, и в холода мне приходилось надевать поверх пальто толстый плед, что представляло довольно непривлекательный вид, — вспоминала Анна Григорьевна — Но в первые годы по возвращении в Россию приходилось думать, главным образом, об уплате долгов, так нас беспокоивших, а потому вопрос о теплой шубке, поднимавшийся каждую осень, так и не мог разрешиться в благоприятную сторону. Наконец, в конце 1876 года явилась возможность исполнить наше давнишнее желание и, я помню, как это незначительное домашнее дело интересовало Феодора Михайловича… Он решился заняться этим делом сам».
Зимняя одежда была ярким маркером социального статуса горожанина. Овчинные шубы (за исключением дорогой и красивой «романовской овчины» с Верхней Волги) носили недавние крестьяне, переехавшие в город. Волчьи шубы, их называли «вилчуры», и шубы из медведя предпочитали купцы. Лисьи и беличьи — городской средний класс. Песец, норка, куница были доступны по-настоящему состоятельным людям. Шубки из зайца, как правило, покупали для детей.
Упомянутый в воспоминаниях Достоевской лисий салоп с воротником из куницы означал, что писатель теперь — богатый и успешный человек. А вот то, что жене шубу он купил позже чем самому себе, наоборот свидетельствовало о былой бедности — семейные люди, как правило, шили (в терминах XIX века «ставили») шубы одновременно для мужа и жены, заказывая меха оптом.
Торговый дом «Федор Мертенс», где заказывали шубу Достоевские, к началу ХХ века был самым престижным в столице поставщиком шуб, мехов для их пошива и аксессуаров на зиму. В 1911-1912 годах архитектор Мариан Лялевич построил для фирмы на Невском, 21 специализированный многоэтажный меховой универмаг. Во дворе «дома Мертенса» до сих пор можно увидеть гранитный фонтан в виде белого медведя, это животное было на логотипе фирмы.
Как и сегодня популярным способом согреться были горячие напитки. Правда, кофе, культовый для сегодняшнего петербуржца, до революции был менее популярен, чем чай. Чайные на любой кошелек работали во всех районах и были самой популярной формой городского фастфуда конца XIX — начала ХХ века. Стакан чаю с пирожком в недорогом заведении обходился в 4-5 копеек при цене полноценного обеда в ресторане от рубля и выше.
Одноразовые бумажные стаканчики для напитков “с собой” изобрели в США только в 1907-м, в России они до революции прижиться не успели. Так что и культура питья на ходу была распространена меньше. Зато на улицах городов империи можно было увидеть сбитенщиков — разнощиков горячего медового напитка. «Сбитенщик представлял из себя какого-то странного, вооруженного человека: с одного бока у него висела на веревке связка калачей, с другого бока — сумка с углями, спереди, в особо устроенном приспособлении в виде патронташа находился ряд стаканчиков из толстого стекла; такие стаканы с горячим сбитнем не обжигали рук. В руках сбитенщик держал круглой формы самовар с ручкой. Сбитень продавался по копейке за стакан… приготовлялся он по особому рецепту, в состав которого входил мед, трава зверобой, шалфей, корни фиалки, имбирь, стручковый перец и другие пряности», — вспоминал москвич Иван Белоусов.
Сбитенщики привлекали клиентов в том числе громкими рекламными выкриками, иногда рифмованными: «Сбитень горячий — пьют его подьячии, сбитень-сбитенёк — пьёт его щеголек, пьет-попивает, сам похваливает!», «А вот сбитень, вот горячий! Кому сбитню моего? Все кушают его: и воин, и подьячий, и лакей, и скороход, и весь честной народ!»
Еще одним способом спастись от холода были общественные костры. Городские власти иногда зажигали их сами, иногда — побуждали устраивать их частные учреждения и домовладельцев. Постоянно горели они, например,на извозных биржах — стоянках экипажей на перекрестках и у важных общественных зданий. А на площадях перед петербургскими театрами еще с пушкинских времен устраивали специальные открытые павильоны с кострищем посередине, у которых кучера дожидались окончания спектакля. Открытые костры использовали до зимы 1892-1893 годов, когда чиновники из пожарных опасений заменили их закрытыми печками-«грелками» в самых оживленных местах города.
«В очень холодные ночи в железной круглой печи, сделанной всего только из нескольких железных полос с большими просветами, зажигался костер. Около него молча стоял городовой. На его свисавших усах лежал комочками снег от дыхания. Теплее было дворнику, закутанному в огромную черную доху… Когда горящее полено вылезало сквозь железо, дворник поддавал его обратно ногой в твердом, черном валенке», – так описывает в своих мемуарах петербургскую зимнюю ночь на Театральной площади прозаик Сергей Горный.
Горячее поле и ночлежки. Где ночевали бездомные и почему зимой реже болели
Сложнее всего справляться с зимой было петербургским бездомным. Перед Первой мировой войной городская управа оценивала их число по меньшей мере в 20 000 человек. То есть жилья не имел примерно каждый сотый.
Если у бездомных были хоть какие-то деньги, они могли согреться и переночевать в ночлежных домах — городских, благотворительных и частных. По цене от 4 до 35 копеек за ночь в зависимости от типа ночлежки (при минимальной зарплате около 4 рублей в месяц!) бездомный получал койку, по 450 грамм хлеба утром и вечером и кружку чая с сахаром. Всего в петербургских ночлежках к 1913 году было 7860 мест.
«Потребность в ночлежных домах удовлетворена только на треть… Оставшийся за бортом ночлежных домов этот бездомный люд отчасти размещается под нарами в ночлежках при постоялых дворах, в проходах между нарами, спят скрючившись на подоконниках, в ватерклозетах, частью находят себе приют под мостами, на набережных, на барках, в навозе на так называемом „Горячем поле“, мусорных ямах и тому подобных местах», — писал городской санитарный деятель Константин Золотарев.
(Горячее поле — свалка животных отходов в районе современной станции метро «Фрунзенская». «О Горячем поле ходит дурная слава: оно служит притоном для босяков, воров и прочих рыцарей печального образа. По праздничным дням здесь, сидя на траве, дуются в карты и в орлянку. По вечерам не пройди: ограбят», — так писал Анатолий Бахтиаров, один из первых петербургских краеведов. Так что импровизированные места ночлега могли быть даже опасными или толкающими бездомных на путь криминала).
Зимой по утрам дворники нередко обнаруживали в подворотнях и на улицах замерзших насмерть или сильно обмороженных бездомных. При этом в целом по городу зима, как ни странно, была относительно благополучной по смертности от любых причин. На нее приходилось только 23% всех смертных случаев за год, на весну и лето — по 27%. Происходило это во многом благодаря сезонному улучшению санитарной ситуации. В холодное время петербуржцы чаще кипятили воду, а мусор и отходы не так быстро гнили, благодаря чему на зиму редко выпадали крупные эпидемии.
